«Я отравила своих детей?» Горе вдовы повергло ее разум во мрак: S03EP43

Мэри Энн Кенни познакомилась с будущим мужем в 2000 году на конференции в Данди. «Это был удар молнии, — рассказывает шестидесятилетняя женщина. — Мы наконец нашли то, что не могли найти очень много времени». Когда Мэри Энн потеряла Джона, она надеялась, что терапия или лекарства помогут пережить горе. Однако вскоре она потеряла связь с реальностью и погрузилась в панику из-за того, что может навредить двум маленьким сыновьями.

Джон был из Честера, Мэри Энн из Дублина. У пары были отношения на расстоянии, пока он не переехал в Ирландию в 2008 году. «У нас было двое маленьких детей, наш прекрасный дом, наши друзья; казалось, что у нас все в порядке. Потребовалось много времени, чтобы прийти к этому, дети были поздними, но я чувствовала, что все идеально. Потом Джон покинул мою жизнь так же внезапно, как и вошел в нее. Однажды он был там, а потом его не стало».

В апреле 2015 года, через три дня после празднования своего пятидесятилетия, Кенни вышла с рабочей встречи и обнаружила ряд пропущенных звонков от Джона. Она позвонила ему, но трубку взял полицейский, который сказал приехать в больницу и привести с собой кого-нибудь.

«Я знала, я просто сразу поняла и сказал своему коллеге: с Джоном что-то случилось. Я думаю, он мертв».

Шестидесятилетний Джон упал и умер от недиагностированного сердечно-сосудистого заболевания во время пробежки. «Он был очень подтянутым, здоровым, порядочным человеком, — говорит Кенни. — Вся моя жизнь остановилась. Все, что я делала до этого — работала, ела, пила, общалась, наслаждалась — все это просто остановилось. Это было абсолютно разрушительно».

Погрузившись в горе, Мэри Энн отчаянно пыталась сохранить чувство нормальности ради маленьких детей. Но в последующие месяцы все стало еще хуже. Она обратилась к психотерапевту, это был ее первый опыт, поскольку у нее не было истории психических заболеваний. «Он сказал, что моя печаль, мое горе полностью в пределах нормы и ожидаемы, хотя в то время мне не терпелось начать чувствовать себя немного лучше», — говорит Кенни. Лечащий врач прописал ей сертралин, селективный ингибитор обратного захвата серотонина, чтобы помочь бороться с симптомами тревоги и депрессии. Кенни не хотела принимать таблетки.

«Я ждала более суток, прежде чем начать принимать лекарство, мучаясь над тем, целесообразно ли это вообще, и опасаясь неблагоприятной реакции, — рассказывает Мэри Энн. — Перед тем как лечь спать вечером в воскресенье, второго августа, я впервые приняла назначенную дозу. Несколько часов спустя я проснулась в состоянии сильного возбуждения. Я была вся в поту, слабая от тошноты, а мои ноги и руки покалывало. Я несколько часов металась в постели, охваченная ужасом от того, что со мной происходит».

Как она и боялась, Кенни, похоже, испытывала редкую, но серьезную реакцию. Она приняла три дозы, но жжение, распространившееся по всему телу, продолжалось неделями, не давая ей есть, спать или «делать практически что-либо, кроме абсолютной необходимости».

Женщина вернулась ко врачу, и «ответ, который мне дали, был в общем и целом в том, что это психиатрическая проблема. Мне нужно либо другое лекарство, либо что-то большее». Психиатр прописал клоназепам от тревожности и венлафаксин, ингибитор обратного захвата серотонина и норадреналина, от депрессии. Специалист направил Кенни в службу психического здоровья, где она начала посещать дневной центр, предлагавший групповую терапию, арт-терапию, драматические и психотерапевтические семинары. Только в 2016 году женщина снова посетила своего первого терапевта, и то только на один сеанс.

В этот момент Мэри Энн начала впадать в паранойю. У нее развилось недоверие к авторитетным фигурам от медсестры, которая оценивала ее в дневном центре, до директора школы ее детей, который звонил ей, чтобы проверить все ли в порядке. Она начала верить, что у каждого был скрытый мотив.

«Я думала, они подозревают меня в употреблении запрещенных препаратов и наркомании, — говорит она. — Мои мысли опережали реальность, но сама реальность в то время была для меня очень шаткой».

Кенни все больше беспокоилась, что власти обвинят ее в неспособности воспитывать детей и их отнимут. Она сама была одной из пяти братьев и сестер, но все остальные переехали за границу, а их матери было за девяносто. Кенни наняла няню, также друзья помогали, но уход за детьми оставался проблемой.

Психическое состояние Мэри Энн начало ухудшаться, и у нее развился мрачный и конкретный бред: «Ни с того ни с сего мне в голову пришла эта идея: дети ведут себя по-другому и плохо, с ними что-то случилось из-за лекарств, и это моя вина».

Ее преследовала мысль, что она случайно отравила своих детей, а затем — что она отравила их намеренно. «В то время им было восемь и шесть лет, они не ползали, как младенцы, пытаясь проглотить все подряд, но я была почти уверена, что они могут. Потом я начала думать, что оставила где-то пакет с лекарствами, а потом, должно быть, сделала это случайно, может быть, во время готовки? Я снова и снова перебирала препараты, пытаясь разобраться. Это меня мучило».

Мэри Энн рассказывает, как ее терзал образ ее злого «я», стоящего над плитой в воскресенье вечером и подсыпающего таблетки в кипящую еду с извращенным намерением причинить вред. Кенни продолжала посещать ежедневные сеансы групповой терапии, стремясь сохранить впечатление нормальности перед медицинскими работниками, в то же время отчаянно желая признаться в своем воображаемом преступлении. В конце концов, она выпалила это.

«Я помню обеспокоенное выражение лица медсестры. Она записала, что я придерживаюсь своих убеждений «с большой убежденностью». Возможно, точнее было бы сказать, что убеждения держали меня стальной хваткой».

Кенни прописали антипсихотические препараты, и через несколько дней поместили в психиатрическую больницу. Она не сопротивлялась, несмотря на несогласие с диагнозом психоз.

«Я была на пределе своих возможностей, и в каком-то смысле рада просто передать себя другим людям, сдаться».

По словам Кенни, во время пребывания в больнице она проводила восемьдесят процентов времени «просто лежа на кровати, размышляя, глядя в потолок, глядя в окно, ощущая очень сильное чувство страха в теле. Конечно, я думала о Джоне и потере, но я не могла сосредоточиться на этом, потому что я считала, что разрушила мозги своих детей. Я не могла думать ни о чем другом».

Женщину выписали через две недели и рекомендовали снова начать посещать дневной стационар, что она и делала еще четыре недели. Сначала Мэри Энн, казалось, что стало лучше. Она ела и спала гораздо больше, пока была в больнице, но вскоре снова похудела и стала замкнутой.

«Я начала обсуждать со специалистами по психическому здоровью свое бредовое убеждение и говорить им, что я все еще верю в него, я всегда верила в него, я никогда не переставала верить в него. Полагаю, что все достигло критической точки», — вспоминает Кенни.

В октябре социальная работница сообщила ей, что направит детей в Tusla, агентство по защите семьи. После того, как Мэри Энн пропустила одно из занятий в дневном стационаре, к ней домой пришли врач и медсестра и настояли на том, чтобы она снова легла в больницу. Позже Кенни получила свои медицинские записи. В отчете о ее поступлении указывалось, что пациентка была «осторожной», а также проявляла «недовольство по поводу необходимости вернуться в больницу». Также есть упоминания о том, что у Кенни были «притупленные эмоции», «плохой зрительный контакт» и «низкая скорость и тон речи».

Неделю спустя Кенни заметила, что дверь в ее палату открыта, и вышла. Она вернулась домой, чтобы продолжить уход за детьми, но, обнаружив, что дом пуст, позвонила подруге в надежде найти их. Подруга, которая действительно присматривала за мальчиками, быстро вернула ее в больницу, где ее перевели в палату строгого режима с круглосуточным наблюдением.

«Я чувствовала себя подавленной из-за того, что покинула больницу и вернулась, — рассказывает женщина. — Я просто не могла поверить, сколько проблем я натворила. Мои симптомы ухудшились, и я считала, что живу в параллельном мире. Я полностью отключилась, и все это время мне задавали много вопросов о вреде».

Мэри Энн в частности спрашивали о том, были ли у нее мысли о причинении вреда себе или другим, что она отрицала. Вместо того чтобы обсуждать устойчивость ее горя или очевидную реакцию на лекарства, Кенни регулярно просили оценить, как она себя чувствует, по шкале от одного до десяти; спрашивали, испытывала ли она мысли о самоубийстве. Это все, что она нашла потом в медицинских записях. Все это никогда не имело отношения к реальности ее мучительного жизненного опыта.

Допросы продолжались, и в конце концов, как говорит сама Мэри Энн, она просто выбросила полотенце на ринг. Она «призналась во всем», чувствуя себя почти эйфорически от того, что наконец-то смогла дать ответы, которые, как она чувствовала, хотели услышать медицинские специалисты.

«Я просто сказала: хорошо, вы правы, я не права. Таков был тон. И тогда возникла история о том, что у меня всегда на самом деле были мысли о самоубийстве, убийстве, детоубийстве. И это имело для меня очень, очень серьезные последствия». Кенни быстро пожалела о своем ложном признании, назвав его катастрофическим, ей не разрешали видеться с детьми в течение четырех недель. Она попыталась отказаться от своего заявления, но никто не хотел ее слушать. История, казалось, была высечена в камне.

Лечение продолжалось с измененными лекарствами. К ноябрю Кенни принимала два антипсихотика, два антидепрессанта и снотворное в дополнение к клоназепаму, который ей прописали от беспокойства. Бред начал ослабевать, уступая место более физическому недугу — сильному запору. Состояние прогрессировало до такой стадии, что женщине было трудно ходить, она посещала туалет до двадцати раз в день. В итоге к состоянию добавились трудности с мочеиспусканием и диагноз инфекция мочевыводящих путей. Не желая раскрывать масштабы проблемы медицинским работникам, Мэри Энн тайно стирала нижнее белье в раковине в своей палате.

По мере того, как психическое здоровье Кенни продолжало улучшаться, ей разрешили видеться с детьми — сначала в больнице, затем дома. Однако перед выпиской ей пришлось посетить собрание, посвященное защите детей, где было установлено, что сыновья находятся в постоянной опасности значительного вреда. Хотя это не оказало существенного влияния на Мэри Энн и ее семью, она была «опустошена» тем, что имена ее детей попали в реестр лиц, находящихся в группе риска, где им предстояло оставаться до достижения восемнадцати лет.

В декабре 2015 года Кенни выписали при условии, что ее будут регулярно посещать многочисленные медицинские специалисты. Рождество она провела со своими детьми, матерью и старшей сестрой, которая приехала из Новой Зеландии.

«Удивительно, как быстро я поправилась», — рассказывает Мэри Энн. К январю 2016 года она смогла вернуться к работе на полную ставку. Физические симптомы также улучшились, дозировка лекарств постепенно снижалась. «После того, как я перестала принимать антидепрессанты, я начала чувствовать все более остро, я заметила не только печаль из-за смерти Джона. Больше всего я чувствовала гнев из-за бессилия и унижений, которые я испытала в больнице два года назад».

Со временем Кенни смогла более ясно осмыслить свой опыт. Она начала читать литературу о психологии и горе — как академические публикации, так и мемуары. В 2018 году она поступила на бакалавриат по психологии и пришла к выводу, что произошедшее с ней было серией из трех травматических событий: травма потери мужа, травма потери рассудка и, наконец, травма психиатрического лечения.

«Даже в службе психического здоровья не было ощущения, что это был единичный случай, — говорит сегодня Кенни. — Никогда не было прогноза, который бы говорил, что мне станет лучше». Долгое время она размышляла о том, что можно было бы сделать лучше: «А что, если бы меня не выписали из психиатрической больницы в первый раз? А что, если бы кто-нибудь когда-нибудь поговорил со мной как следует о потере Джона; или моей неблагоприятной физической реакции на сертралин; или о неоправданном чувстве вины; или о том, почему я говорила то, что говорила?»

По совету психиатра Мэри Энн Кенни написала пятистраничное письмо, в котором изложила свои опасения по поводу ухода, который она получила во время своей болезни. Затем она обсудила это со своим социальным работником, что сочла полезным. В середине 2019 года, примерно через девять месяцев после окончательной выписки из службы охраны психического здоровья, женщина получила все свои медицинские записи. В этот момент она уже приступила к написанию книги «Эпизод». Пересказ ее мытарств поначалу был болезненным, но Мэри Энн двигало желание поделиться тем, что она теперь знает и понимает о мире психиатрической помощи, о котором многие из нас знают очень мало.

«Если бы это не случилось со мной, я бы не поверила», — говорит она.

Сыновья Кенни, похоже, вышли относительно невредимыми из сурового испытания разлуки с матерью всего через несколько коротких месяцев после потери отца. Мэри Энн говорит, что это стало возможным благодаря поддержке, которую она получила от друзей и матери. Ее первый терапевт посоветовал попытаться рассматривать потерю мужа как возможность прожить свою жизнь так, как она, возможно, не смогла бы иначе. Сегодня, говорит Мэри Энн, «это правда, что я живу в гораздо более быстром темпе, чем я жила бы, если Джон все еще был рядом. Мы чаще путешествуем, это более активная жизнь».

Примирившись с событиями 2015 года, Кенни рассматривает свою историю как историю стойкости, того, как она стала сильнее, увереннее в себе и даже счастливее, чем была до того, как заболела.

«Мой опыт тех недель был мучительным и травмирующим, — говорит она. — Но, по крайней мере, я выжила… Как только я смогла поверить, что я снова здорова умственно и физически, меня охватила радость от того, что я жива».

Поддержать развитие блога можно на Boosty по ссылке.